Трагедия отечественной высшей школы в период послереволюционной разрухи

Материал из главы частично опубликован в виде журнальной статьи (кликните мышкой по ссылке далее).  Ссылка для цитирования: 
Дружилов С.А. Трагедия отечественной высшей школы в период послереволюционной разрухи //  Вопросы образования. 2012. № 3. С. 241–257.

 

«Нищета ведет к революции, революция – к нищете»

Виктор Гюго (1802-1885 гг.),
французский писатель

Послереволюционная Россия. Разруха. Полный упадок в промышленности. Не работает транспорт. Нет топлива, электроэнергии. Катастрофическая нехватка продовольствия – крупные города отрезаны от продовольственных районов страны.

    Общая численность населения страны по данным переписи 1920 г. составила 136,8 млн. человек. По сравнению с началом 1917 г. численность населения сократилась на 6,7 млн. человек. Примерно 2 млн. из этого числа приходится на эмиграцию из страны, остальные 4,7 млн. – демографические потери от гражданской войны, вызванных ею голода и эпидемий, а также сокращения рождаемости [1].

Годы гражданской войны характеризуются чрезвычайной экономической бедности государства. Учебные заведения не отапливаются. На грани жизни и смерти оказалась и интеллигенция, включая ученых и преподавателей вузов.

Снабжение населения в городах осуществлялось по карточкам на основе классового принципа. Высшую норму получали рабочие. Естественно, что преподаватели вузов, «гнилая интеллигенция», к категории рабочих не могли быть отнесены, и продовольственная норма была для них значительно ниже. Введенный затем «спецпаёк» (красноармейский, совнаркомовский – для «ответственных» работников, академический [2] – для весьма ограниченного круга ученых, «пригретых» властями) «обычным» преподавателям вузов не полагался.

Для науки, искусства, литературы, высшего образования страны катастрофа 1917-1918 г. оказалась совершенно гибельной. Английский писатель Г. Уэлс, посетивший Россию в это страшное и жестокое время, отмечал, что новый, незрелый еще общественный строй, ведущий борьбу с грабежами, убийствами, с дикой разрухой, не нуждается в ученых; он забыл о них. Поэтому научным работникам, которые жизненно необходимы каждой цивилизованной стране, приходилось терпеть невероятную нужду и лишения [3].

    В 1918 г. в 308 научных учреждениях Советской России, по разным данным, было от 7326 [4] до 12,5 тыс. [5] научных работников, значительная часть которых к 1920 г. сосредоточились, основном, в столицах – Петрограде и Москве. Они, как пишет Г. Уэллс, оказались не нужны молодому Советскому государству [6].

Только в самом конце 1919 г., когда многие преподаватели вузов уже умерли от голода и холода, советское правительство ввело для профессоров и доцентов продовольственные пайки, которые были достаточны, чтобы они и члены их семей не голодали.

Действия власти были направлены на удовлетворение исключительно тех сиюминутных потребностей, от которых зависело выживание государства и самой власти. К тому же у людей, управлявших в тот период страной, существовали идеи о необходимости коренной перестройки всей системы высшего образования, унаследованной от царской России («разрушим все до основанья, а затем…»). Выдающийся русский историк академик Ю.В. Готье в своем дневнике приводит слова А.В. Луначарского, который весной 1918 г. называл российские университеты кучей мусора [7]. И ныне признается, что А.В. Луначарский, как и все советские деятели того времени, «был убежден в том, что старая школа себя изжила»[8].

   Обратим внимание на то, что Л. Троцкий, отдавая должное образованности Луначарского и признавая его заслуги «в повороте дипломированной и патентованной интеллигенции в сторону советской власти», пишет в 1934 г., что «как непосредственный организатор учебного дела, он оказался безнадежно слаб. После первых злополучных попыток, в которых дилетантская фантазия переплеталась с административной беспомощностью, Луначарский и сам перестал претендовать на практическое руководство. Центральный комитет снабжал его помощниками, которые под прикрытием авторитета народного комиссара твердо держали вожжи в руках» [9].

Что-то остановило большевиков от формальной ликвидации университетов. Тем не менее, многие нововведения (новые правила приема в вузы, облегчавшие прием малообразованных людей [10], ликвидация юридических и историко-филологических факультетов и др.) существенно снизили качество высшего образования.

Однако наиболее трагические последствия имело резкое сокращение финансирования вузов. Оно привело к катастрофическому ухудшению материального положения преподавателей, поставив даже профессоров на грань, – и за грань голода и холода. Полностью прекратилось обеспечение вузов новыми книгами и оборудованием, отопление учебных и научных помещений [11].

Большинство ученых не приняло Октябрьскую революцию. 21 ноября 1917 года Общее собрание Российской академии наук (РАН [12])обратилось к ученым страны с посланием, в котором выражалось негативное отношение к революции. Современник же и очевидец послереволюционных событий В.П. Осипов (1871–1947 гг.), в дальнейшем чл.-кор. АН СССР, отмечал, что «значительная часть тогдашней интеллигенции занималась саботажем» [13].

Уже в начале 1920-х г. власти Советской России приступили к формированию новой, пролетарской интеллигенции.

Но вопреки всем трудностям, почти исключительно на энтузиазме «голодных и холодных» преподавателей, высшая школа продолжает работать. Молодые люди идут учиться! По данным, приводимым С.В. Волковым, если в начале 1918 г. в стране было всего 60 тыс. студентов, то к осени 1919 г. их число увеличилось от 2–3,7 раза и составило 117 тыс. [14] (по другим данным, на которые также ссылается С.В. Волков – 231,3 тыс.). В 1919 г. насчитывалось от 1927 до 4100 университетских преподавателей [15]. И они работают, занимаются образовательной деятельностью!

Выпуск специалистов вузами небольшой: многие молодые люди, попавшие в вуз «по разнарядке», не имеют элементарных знаний для обучения, студентами лишь числились. И все же он есть! Известно, что за 1918-1921 гг. вузы выпустили 1,6 тыс. инженеров [16].

31 января 1920 г. по инициативе М. Горького в Петрограде был открыт первый в советской России Дом ученых (во Владимирском дворце, по адресу: Дворцовая набережная, 26). Его история началась с размещения здесь Петроградского комитета по улучшению быта ученых (ПетроКУБУ) [17]. Это был специальный центр распределения продовольствия, снабжавший, по словам Г. Уэллса, 4 тыс. научных работников и членов их семей, в общей сложности около десяти тысяч человек [18] Тут не только выдавали продукты по карточкам, но была парикмахерская, ванные, сапожная и портняжная мастерские и другие виды обслуживания. Имелся даже небольшой запас обуви и одежды. Здесь же работал медицинский стационар для больных и ослабевших.

Деятельность созданной в 1921 г. ЦеКУБУ не ограничивалась организацией материальной помощи, в ее компетенцию входили также вопросы «культурного объединения» деятелей науки и искусства. Структура ЦеКУБУ изначально состояла из двух основных органов: экспертной комиссии, которая занималась вопросами распределения материальной помощи, и управления делами, взявшего на себя решение других организационных вопросов, в частности, вопросов санаторного лечения, обеспечения культурных и деловых связей с другими регионами и проч.

Для улучшения материального положения и обеспечения провинциальных ученых ЦеКУБУ в 1922 г. были образованы местные Комиссии по улучшению быта ученых (КУБУ).

Следует иметь в виду, что ЦеКУБУ создавалась по принципу элитарной, а не профсоюзной организации. По данным отечественных историков (Е.В. Водопьяновой, Л.В. Ивановой, Е.А. Осокиной), на ее обеспечении находилось 8000 человек с семьями – наиболее ценные специалисты всех отраслей знания и искусства. Списки ученых, как пишет Е.А. Осокина, составлялись «на местах» и рассматривались Экспертной комиссией ЦеКУБУ, после чего утверждались правительством. Ученые, профессора, преподаватели вузов, «попавшие в список» ЦеКУБУ, уже в то время получали определенные привилегии. Им выдавался бесплатный академический паек дополнительно к основному пайку, который получала интеллигенция в тот период [19].

Кроме того, ЦеКУБУ выдавала «списочным ученым» небольшое денежное обеспечение и премии, как считалось – «за лучшие научные труды», – а также, что более существенно, чем обесцененные деньги, дрова, белье, обувь, одежду, бумагу, карандаши, чернила, электрические лампочки. В условиях разрухи и голода это были бесценные дары.

С дальнейшим развитием ЦеКУБУ система благ и льгот расширялась. Но пока критериями для этой правительственной организации (сейчас бы ее, вероятно, именовали бы «фондом») были реальные научные труды. «Внутри интеллектуальной элиты, попавшей в списки ЦеКУБУ, формировалась внутренняя иерархия. Поскольку старые звания и регалии не действовали, а новые еще не были созданы, единственным мерилом значимости ученого служили его научные труды. Иерархия снабжения определялась научной значимостью ученого. Этот принцип действовал порой независимо от службы на государство. Ученые и деятели искусства могли получать блага, просто работая дома и даже находясь за границей» [20].

В то же время, через ЦеКУБУ советское правительство проводит политику искусственного расслоения научно-педагогического сообщества. Отнесенных к одной категории «правильных» ученых власти хорошо «пригревали и подкармливали». Ученым и профессорам, отнесенных к иной категории, не только выделялось меньшее ресурсное обеспечение, но и через этот правительственный орган давалось «добро» на проведение по отношении к ним санкций и репрессий. Но об этом – позже. А сейчас вернемся во времена разрухи в Советской стране.

Отметим, что в отечественной истории в разные ее периоды, – и не только в годы гражданской войны, – нужды высшего образования неизменно находились в числе приоритетов властей на одном из последних мест.

После гражданской войны, преодоления экономической разрухи, вся дальнейшая история советского высшего образования идеологически связана с двумя обстоятельствами факторами, на которые указывает Г.И. Ханин. С одной стороны – большой теоретический пиетет перед наукой и образованием, их огромным значением для развития общества и экономики, а в связи с этим – граничащая с паранойей настороженность властей перед этим социальным институтом. С другой стороны, – стремление властных структур обеспечить политическую лояльность студенческого и преподавательского состава вузов [21].

Трагизм положения интеллектуального слоя в годы разрухи усугубляется революционным террором (или так называемым «красным террором») по отношению к российской интеллигенции, важнейшей частью которой является научная и университетская интеллигенция.

Специфика политики большевиков в 1917-1923 гг. состояла в установке, согласно которой люди подлежали уничтожению по самому факту принадлежности к определенным социальным слоям, кроме тех их представителей, кто «докажет делом» преданность советской власти.

 

 

 

 

div style=

Революционный "красный террор"

Официальным началом Красного террора принято считать Декрет СНК от 5 сентября 1918 г. «О красном терроре». Поводом к началу большевистского («красного» террора) стало покушение на Ленина Ф. Каплан и убийство эсером Л. Канегиссером ненавистного всем председателя Петроградского ЧК М. Урицкого, произошедших в один день – 30 августа 1918 г.

Определение понятия «красный террор» дает С.В. Волков. Под «красным террором» исследователь понимает широкомасштабную кампанию репрессий большевиков, строившуюся по социальному признаку и направленную против тех сословий и социальных групп, которые они считали препятствием к достижению целей своей партии [22]. Люди, входящие в эти сословия или социальные группы, заведомо (независимо от их вины) провозглашались классовыми врагами и обвинялись в контрреволюционной деятельности.

Можно утверждать, что объектом «красного террора», развязанного большевиками после прихода их к власти, изначально стал старый образовательный (интеллектуальный) слой российского общества.

Известно, что российский «образовательный слой» в большинстве своем встретил большевистскую революцию резко враждебно. Более того, это была единственная социальная группа, которая сразу же оказала большевизму активное сопротивление, в том числе вооруженное. Это происходило уже в то время (осень 1917 г. – зима 1918 г.), когда крестьянство и даже казачество оставались пассивны. Среди тех, кто оказывал сопротивление установлению большевистской диктатуры в стране, представители образованного «сословия», по данным С.В. Волкова, составляли до 80-90%.

Большевики понимали, что их реальными противниками в гражданской войне были не мифические «капиталисты и помещики», а интеллигенция – в погонахmso-bidi-font-style: normal;/span и без погон. По свидетельству А.В. Луначарского, «русская интеллигенции оказалась на стороне врагов революции и раатериального положения преподавателей, поставив даже профессоров на грань, p class=бочего класса. […] Революция тоже определила свое отношение к интеллигенции. Поскольку дело дошло до гражданской войны, нужно воевать. Это совершенно ясно: ни один настоящий революционер не скажет интеллигенту так – я позволю тебе стрелять в меня; я же в тебя стрелять не буду» [23].

Поэтому режим «красного террора», официально введенный в сентябре 1918 г., во многом был направлен против «интеллектуалов». Сама принадлежность к образованному слою, соответствующая профессия, связанная с умственным трудом, были достаточными основаниями для включение в число заложников, ареста и последующего расстрела. Об этом говорят многие приказы Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК), высказывания ее руководителей Советского государства того времени.

Один из высших руководителей ВЧК М. Лацис, давая инструкции местным органам, указывал на необходимость руководствоваться при вынесении приговора профессией и образованием подозреваемых: «Не ищите в деле обвинительных улик; восстал ли он против Совета с оружием или на словах. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы и должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл и суть Красного террора» [24].

В приказе ВЧК «Об учете специалистов и лиц, могущих являться заложниками», Ф.Э. Дзержинский подчеркивал, что заложниками должны быть лица, «кем они (белогвардейцы) дорожат», и уточнялось: «Выдающиеся работники, ученые, родственники находящихся при власти у них лиц. Из этой среды и следует брать заложников» [25] (приводится с сохранением лексики цитируемого приказа – С.Д.). В инструкциях местным органам советской власти по взятию заложников для расстрела указывался круг соответствующих профессий будущих жертв. Большевистские вожди смысл и цели террора видели в подавлении именно интеллигенции.

Л. Троцкий пишет в «Известиях ВЦИК» (10.01.1919 г.): «Террор как демонстрация силы и воли рабочего класса получит свое историческое оправдание именно в том факте, что пролетариату удалось сломить политическую волю интеллигенции».

Поэтому ученых, профессоров, преподавателей вузов власти брали в заложники, расстреливали в застенках.

Историк-эмигрант С.П. Мельгунов в книге «Красный террор в России. 1918-1922», изданной в 1924 г. в Берлине, называет, ссылаясь на публикацию профSarolea в эдинбургской газетe «The Scotsman» за 07.11.1923 г., в числе погибших, (цитируем) «6000 профессоров и учителей» [26].

  С.П. Мельгунов пишет, что автор (проф. Sarolea) не указывает источник этих данных. И ныне достоверность приведенных цифр вызывает сомнения и желание отделить «зерна от плевен». Основания для сомнений мы находим и у современного отечественного исследователя С.В. Волкова, которого трудно отнести к числу «ангажированных большевиками историков». Он пишет о том, что в 1916 г. в России учебный персонал вузов в сумме составлял всего 6655 человек [27].

   Истинность приведенных С.П. Мельгунов потерь означала бы, что в живых осталось только 655 «старых» преподавателей вузов. Но это противоречит приводимым уже нами выше данным С.В. Волкова, согласно которым в 1919 г. в России насчитывается от 1927 до 4000 университетских преподавателей. Можно предполагать, что в число «6000 погибших» составляют профессора университетов и учителя иных учебных заведений. Однако степень трагедийности событий это не снижает.

С.П. Мельгунов пишет, что среди примерно 1,7–1,8 млн. всех расстрелянных большевиками в эти годы (именно такие цифры получили широкое хождение в эмигрантскойпечати) «на лиц, принадлежащих к образованным слоям, приходится лишь 22 % (порядка 440 тысяч)» [28]. Но и это число жертв ужасает.

А с лета 1922 г. готовится и проводится операция, получившая в отечественной истории название «философский пароход».

.

 

 

"Философский теплоход"

Драматические события, связанные с «философским пароходом», занимают особое место в истории России. Отметим, что обстоятельства, связанные с высылкой за границу и частично в северные губернии России «активных контрреволюционных элементов» из среды «неугодной» интеллигенции, до 1990-х годов были «белым пятном» в советской истории. Поскольку среди инакомыслящих особо выделялись философы, возникло нарицательное словосочетание «философский пароход» [29]. Под этим названием эта акция и вошла в историю как символ репрессий 1922 г.

Тема насильственного изгнания интеллигенции почти семь десятилетий находилась в СССР под полным запретом. Но ее значимость для российского образования и гуманитарной науки столь велика, что даже спустя 90 лет она привлекает внимание всех, кого волнует судьба интеллигенции в России.

Подлинной причиной высылки интеллигенции являлась неуверенность руководителей советского государства в своей способности удержать власть после окончания Гражданской войны. Сменив политику военного коммунизма на новый экономический курс и разрешив в сфере экономики рыночные отношения и частную собственность, большевистское руководство понимало, что оживление мелкобуржуазных отношений неминуемо вызовет всплеск политических требований о свободе слова, а это представляло прямую угрозу власти вплоть до смены социального строя. Поэтому партийное руководство решило вынужденное временное отступление в экономике сопроводить политикой «закручивания гаек», беспощадным подавлением любых оппозиционных выступлений.

Для власти и карательного аппарата актуальной становится задача «наведения порядка», то есть обеспечения единомыслия, – в русле политики правящей партии, – в сфере культурной и научной жизни страны. И именно в этот момент «репрессивный аппарат обрушивается на тех, кто на заре революционных преобразований имел неосторожность осуждать социальные нововведения или дискутировать с большевиками относительно путей и форм создания новой социальной общности» [30].

Замысел акции начал вызревать у лидеров большевиков еще зимой 1921-1922 г., когда они столкнулись с массовыми забастовками профессорско-преподавательского состава вузов и оживлением общественного движения в интеллигентской среде.

Теоретическое обоснование идеи высылки российской интеллигенции, а также и активное продвижение этой идеи, – как на документах убедительно показал М.Е. Главацкий [31], – принадлежит В.И. Ленину. В статье «О значении воинствующего материализма», законченной 12 марта 1922 г., Ленин открыто сформулировал идею высылки представителей интеллектуальной элиты страны. Уже 19 мая он направил секретное письмо Ф.Э. Дзержинскому с изложением инструкции по подготовке к высылке «контрреволюционных» писателей и профессоров.

Основную практическую работу по подготовке к высылке возложили на ГПУ, которое уже имело некоторый опыт [32]. Так, еще в мае 1921 г. в целях выявления инакомыслящих в важнейших государственных учреждениях страны, в том числе в наркоматах и университетах, были созданы «бюро содействия» работе ВЧК. Их члены из числа партийных и советских руководителей (коммунисты с не менее чем 3-летним партийным стажем) собирали разнообразную информацию об антисоветских элементах в своих учреждениях. Кроме того, в их обязанности входило наблюдение за проведением съездов, собраний и конференций, в том числе научных.

При негласной помощи «бюро содействия» с целью формирования и уточнения списков высылаемых, чекисты опрашивали руководителей наркоматов, секретарей партийных ячеек вузов, научных учреждений, партийных литераторов.

В июне – июле 1922 г. в стране фактически было покончено с активной политической оппозицией (в это время состоялся суд над социалистами-революционерами, в результате которого из страны были высланы лидеры эсеров и меньшевиков). И, несмотря на то, что большой политической угрозы интеллигенция не представляла, тем не менее, решением вопроса о судьбе русских ученых занимались первые лица государства.

2 июня 1922 г. официальный печатный орган правящей партии газета «Правда» публикует статью Л. Троцкого под названием «Диктатура, где твой хлыст?», в которой уже ставится вопрос о необходимости «разобраться» с теми, кто имел свою точку зрения на происходящее в стране Советов.

16 июля В.И. Ленин из подмосковных Горок, где лечился после инсульта, в письме И.В. Сталину выразил обеспокоенность проволочкой в деле высылки инакомыслящих. «Комиссия ... должна представить списки, и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно, – указывал Владимир Ильич. – Очистим Россию надолго» [33]. Предупреждал, что «делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовывать… без объявления мотивов – выезжайте, господа!» [34].

С этой целью на XII Всероссийской конференции РКП(б), проходившей с 4 по 7 августа 1922 г., был поднят вопрос об активизации деятельности антисоветских партий и течений. В резолюции по докладу Г.Е. Зиновьева указывалось, что нельзя отказаться и от применения репрессий по отношению к мнимо беспартийной, буржуазно-демократической интеллигенции, говорилось, что о для нее подлинные интересы науки, техники, педагогики и т.д. являются только пустым словом, политическим прикрытием. Резолюция была доведена до населения центральными и местными газетами. Теперь можно было продолжить акцию.

«Операция» против инакомыслящих представляла собой не одномоментное действие, а серию последовательных акций. Можно выделить следующие ее основные этапы: 1) аресты и административные ссылки врачей, участников 2-го Всероссийского съезда врачебных секций – 27-28 июня; 2) репрессии вузовской профессуры – 16-18 августа; 3) «профилактические» мероприятия в отношении «буржуазного» студенчества – в ночь с 31 августа на 1 сентября 1922 г.

Основную репрессивную операцию провели в ночные часы 16–18 августа. Среди заключенных в тюрьмы ГПУ или оставленных под домашним арестом оказались известнейшие философы, социологи, профессора вузов, писатели, математики, инженеры, врачи. Все они были допрошены или дали ответы на заранее подготовленные вопросы об отношении к советской власти и проводимой большевиками политике. В основном, никто из арестованных против власти не выступал. Однако, будучи людьми мыслящими, они и не думали скрывать свое отношение к ней. Большинство подследственных считало, что отрыв от родной почвы для русской интеллигенции является весьма болезненным и вредным, а основная ее задача – содействие распространению в стране научных знаний и просвещения, в котором нуждаются все слои общества.

С арестованных были взяты две подписки: обязательство не возвращаться в советскую Россию и выехать за границу за свой (при наличии собственных средств) или за казенный счет. «Исключение» было сделано для врачей: согласно принятому ранее решению Политбюро ЦК РКП(б), они подлежали высылке не за границу, а во внутренние голодающие губернии для спасения гибнущего населения и борьбы с эпидемиями.

И вот 31 августа в печати появляется сообщение о высылке из страны наиболее активных «контрреволюционных элементов» из среды профессоров, философов, врачей, литераторов.

Всего было выслано 225 человек. В числе высланных были и известные ученые идеалистического направления, занимавшиеся психологической проблематикой: С.Л. Франк, основоположник так называемой «философской психологии»; религиозные философы Л.П. Карсавин, И.А. Ильин, Н.А. Бердяев; один из организаторов и редактор журнала «Вопросы философии и психологии», руководитель Московского Психологического общества Л.М. Лопатин; социолог П. Сорокин; один из ведущих специалистов в области изучения иррационального Б.П. Вышеславцев и другие.

Это была акция устрашения для оставшейся в стране интеллигенции. «Красный» террор, как и любой другой, направлен не только против выбранных жертв. Являясь акцией устрашения, всякий террор – в еще большей мере, направлен на запугивание остальных.

  Оправдываясь перед международной общественностью, Л. Троцкий в интервью американской журналистке Анне-Луизе Стронг (подруге Джона Рида), опубликованном 30 августа 1922 г. в газете «Известия», пытался представить предпринятые репрессии своеобразным «гуманизмом по-большевистски»: «Те элементы, которые мы высылаем или будем высылать, сами по себе политически ничтожны. Но они – потенциальные орудия в руках наших возможных врагов. В случае новых военных осложнений [...] все эти непримиримые и неисправимые элементы окажутся военно-политической агентурой врага. И мы будем вынуждены расстреливать их по законам войны. Вот почему мы предпочитаем сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно. И я выражаю надежду, что вы не откажетесь признать нашу предусмотрительную гуманность и возьмете на себя ее защиту перед общественным мнением» [35].

С.В. Волков констатирует, что социальный слой носителей российской культуры и государственности был уничтожен вместе с культурой и государственностью исторической России в результате большевистского переворота. В течение полутора десятилетий после установления коммунистического режима было в основном покончено с его остатками этого культурного слоя. Одновременно шел процесс создания «новой интеллигенции», обеспечивший то положение и состояние интеллектуального слоя в стране, которое он занимает и в настоящее время [36].

Обеспечение лояльности интеллектуального слоя, недопущение возможности оппозиции с его стороны, начиная с 20-х годов, рассматривается политическим руководством страны в качестве одной из важнейших задач. Решение этой задачи достигалось двумя путями.

Согласно первому из них, усилия властей направлялись на исключение корпоративной общности и солидарности внутри этого слоя. Это достигалось, с одной стороны, репрессиями, направленными на более свободолюбивую, осознающую свою значимость в обществе, часть преподавателей вузов, – и подавления, запугивания остальных. С другой стороны, путем «подкармливания» и «согревания» наиболее лояльной властям профессуры и членов научно-педагогических коллективов вузов.

Согласно второму пути решения, – иметь возможность заменить саботирующих или репрессируемых специалистов, по возможности, без ущерба для дела (а в случае «конфликта мотивов», предпочтения отдаются лояльности преподавателя, – даже если это и не на пользу дела).

В конце октября 1922 г. завершилась победой Приморская операция Красной Армии под командованием командарма И.Е. Уборевича. Официально, на этом Гражданская война закончилась. С окончанием Гражданской войны исчезла необходимость в дальнейшем проведении политики «военного коммунизма». Да и сама экономическая ситуация демонстрировала несостоятельность политики «военного коммунизма».

Новая экономическая политика (НЭП), проводившаяся в Советской России и СССР в 20-е годы, была принята 15 марта 1921 г. X съездом РКП(б). Период НЭПа – время в советской истории, когда бок обок в стране существовали капитализм и социализм.

Главное содержание НЭП состояло не только в замене продразвёрстки в деревне на продналог, но и использование рынка и различных форм собственности, привлечение иностранного капитала в форме концессий, проведение денежной реформы с целью повышения покупательной способности рубля и снижения индекса цен.

Следует признать, что переход к НЭПу предотвратил гибель российского высшего образования, которая казалась неизбежной к концу 1920 г. вследствие крайне тяжелого экономического положения в стране.

Особенно трудными в экономическом отношении были первые два года начавшегося второго десятилетия ХХ века. Разрыв экономических связей между городом и деревней, хозяйственная разруха, двухлетняя засуха (1920 г., и особенно, 1921 г.) обострили продовольственный вопрос.

Введение НЭПа привело к постепенному улучшению ситуации. Пережив лихолетье гражданской войны и «военного коммунизма», система высшего образования в стране почувствовала некоторое облегчение. Как пишет Ф.Ф. Перчёнок, «отошли в прошлое хлебные пайковые осьмушки, заменявшиеся, бывало, ста граммами натурального овса, и столовские обеды из травяного супа с ржавой селедкой…. Не отбирают комнат вместе с библиотекой, лабораторией, кабинетом. Реже врываются с обыском. Реже отказывают в пайке (хотя по-прежнему надо доказывать, что твоя научная специальность нужна Республике). … Профессора не работают в порту, где погрузка-разгрузка давала им, кому позволяло здоровье, средства к пропитанию» [37].

По-прежнему существует ЦЕКУБУ, но постепенно она становится все более элитарной организацией. С 1923 г., после отмены академического пайка, на обеспечении ЦЕКУБУ осталась только высшая группа ученых союзного и мирового значения. Им выплачивалось денежное академическое обеспечение.

Финансирование вузов в стране стало быстро расти: увеличилась реальная оплата преподавателей; возобновилась закупка научного оборудования, отечественной и иностранной научной литературы, заграничные научные командировки.

Однако, даже возросший уровень оплаты профессоров и преподавателей вузов далеко отставал от дореволюционного уровня (когда оклад профессора в 20-30 раз превышал среднюю заработную плату рабочего и был лишь незначительно меньше оклада министра)[38], не говоря уже о жилищных условиях, но все же, был значительно выше средней оплаты рабочих и служащих в Советской России и их жилищных условий.

Кроме того, к этому времени преподавательский состав вузов понес невосполнимые потери: немало видных ученых уже в первые годы советской власти эмигрировали, были депортированы или высланы в северные губернии, а многие умерли от голода, холода. Известно, что трудности «выбивают» самых талантливых; а посредственности – более «выживаемы» в лихолетье и имеют свойство «множиться». В результате весьма существенно ухудшился качественный состав преподавателей вузов.

   Сведения о численности преподавателей вузов отрывочны и противоречивы, зачастую требуется каким-то образом разделять преподавателей вузов и научных работников учреждений.

   По данным, приводимым С.В. Волковым, в 1921/1922 г. в вузах страны было 23,5 тыс. профессоров, преподавателей и научных сотрудников (в сумме), которые, по «Положению о вузах», принятому Совнаркомом в сентябре 1921 г., входили в число научно-преподавательских кадров вуза.

    Выше мы уже приводили данные того же С.В. Волкова, согласно которым всего два года назад, в 1919 г., в стране насчитывалось (по разным источникам) от 1927 до 4100 университетских преподавателей и 12,5 тыс. научных работников [39].

     А накануне революции, в 1916 г., согласно данным С.В. Волкова, в России было около 100 вузов, в которых насчитывалось 6655 преподавателей и 135842 студента [40].

Гражданская война, «красный террор», голод, эмиграция – все это могло только уменьшить количество квалифицированных преподавателей вузов.

    При любой раскладке невозможно увидеть больше 4-х тыс. опытных и высококвалифицированных преподавателей, что составляет менее 20 % от общего числа научно-преподавательских кадров (включая научных работников). Однако таким количеством преподавателей уже невозможно обеспечить нормальные учебные занятия по очной форме. При численности студентов вузов в 1921 г. – 224 тыс., в 1922 г. – 213 тыс. [41], на каждого преподавателя приходилось бы от 50 до 100 студентов (!).

    Для того, чтобы определить ориентировочную численность преподавателей вузов, вычленим из приводимой суммы число научных работников учреждений. Для последующих двух лет статистика дает следующую раскладку для научно-преподавательских кадров: в 1924 г. преподавателей вузов было 12715 чел.; численность секции научных работников в 1924 г. определяется в 12030 чел., а в 1926 г. – в 13423 чел.[42] Таким образом, в приведенном суммарном показателе 23,5 тыс. человек примерно половина (12,0–12,5 тыс.) приходится на научных работников учреждений. Значит, преподавательский корпус вузТеанитарной науки столь велика, что даже спустя 90 лет она привлекает вниmso-bidi-font-style: normal;p class=енить саботирующих или репрессируеоретическое обоснование идеи высылки российской интеллигенции, а также и активное продвижение этойlaquo;бюро содействия style=raquo;, принято идеи, инструкции по подготовке к высылке ов составлял 10-11 тыс. человек. Полученное число меньше, но также существенно отличается от известного количества преподавателей в 1916 г. и в 1919 г.

  Приведенные цифры не позволяют сделать ответа на вопрос, откуда возникли и что представляли собой в профессиональном плане дополнительные 7–9 тыс. преподавателей вузов. Хочется думать, что в качестве пополнения  на преподавательскую работу пришли наиболее талантливые ученики старых профессоров – и это лучший вариант. Более реален другой вариант – пришли лояльные и не всегда способные «выдвиженцы». Как результат – отсутствие необходимой квалификации и научно-педагогического опыта работы в вузах.

Сменив политику военного коммунизма на новый экономический курс, большевистское руководство понимало, что вводимые изменения могут вызвать всплеск политических требований о свободе слова, а это представляло прямую угрозу власти. Поэтому партийное руководство временное отступление в экономике сопроводило политикой упреждающего «закручивания гаек». Именно с этим была связана депортация (акция «философский пароход») и высылка в северные губернии страны части интеллигенции.

При этом акции «психологического террора», ориентированные на запугивание потенциальных «несогласных», сопровождаются «задабриванием», – прежде всего, через правительственный фонд ЦЕКУБУ, – лояльных властям специалистов сферы науки и высшего образования.

А.Л. Андреев пишет, что «как только война закончилась и положение рабоче-крестьянской республики стабилизировалось (примерно с 1925 г.), материальная поддержка образования сразу же существенно улучшилась. Финансирование по этой статье выросло до уровня, превышающего 10 % расходов консолидированного бюджета» [43]. Следует, конечно, учитывать, что бюджет середины 1920-х годов был существенно меньше довоенного, и тем более, меньше нынешнего бюджета Российской Федерации.

Высшая школа не только оживала после лихолетья, она продолжала жить своей жизнью, характер и направление которой определились еще до революции; тогда же сложились и ее основные традиции.

К середине 1920-х годов прекратился рост числа вузов в стране. Численность студентов вузов, достигшая послереволюционного максимума в 1921 г. (224 тыс.) [44], за последующие два года сокращается более, чем на 25 %, и в последующие годы (до 1928 г.) стабилизировалась на уровне 168 тыс. человек. Одновременно, в этот же период времени, ежегодно увеличивается число обучающихся в средних специальных учебных заведениях – техникумах: за 6 лет – более, чем в 2 раза [45]. Это может быть объяснено тем, что возникшие рыночные отношения в условиях слабой индустрии формировали свой, утилитарный, заказ не столько на инженеров, сколько на технических исполнителей.

                        Однако в уменьшении численности студентов есть и политическая подоплека. В 1921 г., когда число желающих поступить в вузы стало значительно превышать число мест, некоторыми деятелями народного просвещения был выдвинут лозунг: «Наука – только для коммунистов». На ректорском совещании в Главпрофобре в мае 1921 г. предложения некоторых ректоров подойти к приему студентов только с учебной точки зрения были категорически отвергнуты. Тогда же был установлен «классовый принцип» приема в вузы с целью резкого ограничения доли детей интеллигенции среди студентов.

  Наиболее последовательно в масштабе всей страны «классовые приемы» проводились с 1922 г. [46] На студенчество была распространена практика «чисток». Так называемая «академическая чистка» 1924 г. носила ярко выраженный классовый характер и, как писали советские авторы, «острие ее было направлено против менее ценной в классовом отношении категории учащихся» [47]. В конце 1923/24 учебного года в ходе проверки вузов было исключено около 18 тыс. студентов из «социально-политически-чуждых элементов» и неуспевающих, при этом на рабочих и их детей приходился минимальный процент отчисленных [48]. Все это стало еще одной причиной уменьшения численности студенчества.

Вплоть до печально знаменитого «шахтинского дела» (1928 г.) больших притеснений в отношении сохранившейся старой профессуры не было. Более того, она, как отмечает А.Л. Андреев [49], пользовалась некоторыми привилегиями. Одной из них был, например, льготный порядок осуществления применявшейся в те годы болезненной процедуры «жилуплотнения».

Е.А. Осокина отмечает, что ученые, профессора, специалисты, «состоявшие в списках ЦЕКУБУ, были уравнены в жилищных правах с рабочими. Это означало право на дополнительную комнату, а также то, что домоуправление не могло выселить семьи ученых или подселить к ним жильцов, “уплотнить”, без согласия организаций, в которых ученые работали. ЦЕКУБУ выдавала “охранные грамоты” на жилье, защищала права ученых в суде, ходатайствовала об улучшении их жилищных условий перед правительством» [50].

Лояльным властям ученым, специалистам и профессорам вузов предоставлялась возможность самим выбирать себе новых соседей, что чаще всего делало уплотнение достаточно формальным: подселялась обычно, прислуга, по-прежнему составлявшая в те годы непременный атрибут быта профессорской семьи.

В середине 20-х годов в системе высшего образования наступила передышка, вызывающая надежды. «В высших учебных заведениях восстановился учебный процесс. В аудиториях сидят слушатели. Приутихли мобилизации в армию и на «трудповинность». Вернулась из провинции часть профессоров. Открытия, закрытия, разделения, слияния и прочие скороспелые преобразования вузов продолжаются, но частота и лихость их, по сравнению с 1917–23 годами, явно поумерились» [51].

Зафиксированный на этом уровне период некоторой «стабильности» вузов продолжался до 1926 г. Вэтот период была заложена база для дальнейшего развития высшего образования в нашей стране. К 1926/1927 учебному году в стране имелось 148 вузов, контингент студентов в которых составлял 168 тыс. чел. [52], а число преподавателей, по данным, приводимым А.Ф. Лапко, достигало 18 тыс. [53], т.е. на одного преподавателя вуза приходилось 9,3 студента. К этому времени только 18,6 % преподавателей вузов имели рабоче-крестьянское происхождение, большинство – из старой интеллигенции [54].

Со второй половины 1920-х годов началось постепенное свёртывание НЭПа. Создавалась жёсткая централизованная система управления экономикой.

Действовавшие с 1918 г. правила поступления в любые вузы без экзаменов, но исключительно «по классовому» принципу, привели к тому, что в вузах учились чрезвычайно слабые студенты. Недостаточное качество выпускников вузов почувствовала возрождающаяся промышленность. Поэтому ВСНХ [55], возглавляемый в тот период Ф.Э. Дзержинским, вынужден был поставить вопрос о низком уровне подготовки специалистов в советских вузах. Это обращение не осталось без последствий, так что 1925 г. стал значительной вехой в образовательной политике.

В октябре 1928 г. началось осуществление первого пятилетнего плана развития народного хозяйства. Руководством страны был принят курс на форсированную индустриализацию и коллективизацию. Намечающаяся форсированная реконструкция экономика потребует много новых кадров. А значит, грядут изменения и в отечественном высшем профессиональном образовании. Но это тема следующей статьи.

 


[1] Борисов В.А. Демография. С. 38.

[2] «Академический» паек был в 1,5–2 раза больше пайка рабочего с индустриального предприятия.

[3] Уэллс Г. Россия во мгле.

[4] Волков С.В. Интеллектуальный слой в советском обществе. Табл. 4.

[5] Изменения социальной структуры советского общества. Октябрь 1917-1920. С. 292-293.

[6] Уэллс Г. Указ соч.

[7] Готье Ю.В. Мои заметки. С. 130.

[8] Андреев А.Л. Российское образование. социально-исторические контексты. С. 198.

[9] Троцкий Л. Анатолий Васильевич Луначарский. С. 369-370.

[10] 2 августа 1918 г. В.И. Ленин подписал декрет, предоставляющий всем трудящимся право поступления в любое высшее учебное заведение независимо от предварительного образовательного ценза.

[11] Ханин Г.И. Высшее образование и российское общество.

[12] До весны 1917 г. РАН носила название «Императорская Санкт-Петербургская академия наук».

[13] Осипов В.П. Бехтерев. (PDF-файл. C. 13). http://www.bekhterev.net/files/VPOsipov_Bekhterev.pdf

[14] Волков С.В. Указ. соч.

[15] Волков С.В. Рост численности образованного слоя. http://swolkov.narod.ru/ins/031.htm .

[16] Сафразьян Н.Л. Борьба КПСС за строительство советской высшей школы. С. 68.

[17] В 1921 г. по инициативе В.И. Ленина преобразована в правительственную организацию – Центральную комиссию по улучшению быта ученых (ЦеКУБУ) при Совете Народных Комисаров (СНК) страны. Существовала до 1937 г.

[18] Уэллс Г. Указ соч.

[19] Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия».

[20] Осокина Е.А. Указ соч. С. 103.

[21] Ханин Г.И. Указ соч.

[22] Волков С.В. Красный террор глазами очевидцев.

[23] Цитир по. Волков С.В. Ликвидация старого и подход к созданию нового образовательного строя.

[24] Из статьи в журнале «Красный террор»: печатный орган ЧК Восточного фронта. Казань, 01.11.1918 г.

[25]Цитир. по Волков С.В. Ликвидация старого и подход к созданию нового образовательного строя. http://swolkov.org/ins/02.htm .

[26] Мельгунов С.П. Красный террор в России. 1918-1922. С. 65.

[27] Волков С.В., 1999. Указ соч. Табл. 1.

[28] Мельгунов С.П. Указ соч. С. 87-88.

[29] Главацкий М.Г. Философский пароход: год 1922-й. Историографические этюды.

[30] Абульханова-Славская К.А. Указ соч. C. 50.

[31] Главацкий М.Г. Указ соч.

[32] Высылка вместо расстрела. Депортация интеллигенции в документах ВЧК-ГПУ.

[33] Ленин В.И. Неизвестные документы. С. 544-545.

[34] Ленин В.И. Указ соч. С. 544-545.

[35] Приводится по статье: «Очистим Россию надолго. К истории высылки интеллигенции».

[36] Волков В.С. Указ. соч.

[37] Перчёнок Ф.Ф. Академия наук на великом переломе. С. 163.

[38] Ханин Г.И. Указ. соч.

[39] Поскольку Императорская академия наук была очень немногочисленной, научные работники были в основном сосредоточены в университетах.

[40] Волков С.В. Указ. соч. Табл. 1.

[41] Сафразьян Н.Л. Указ соч.С. 68.

[42] Приводится по: Волков С.В. Указ соч. (Автор ссылается на книгу «Итоги десятилетия советской власти в цифрах. 1917–1927»).

[43] Андреев А.Л. Указ. соч. С. 189.

[44] Сафразьян Н.Л. Указ. соч. С. 68.

[45] Волков С.В. Указ. соч. Табл. 9.

[46] Сафразьян Н.Л. Указ соч. С. 71, 74.

[47] Соскин В.Л. Ленин, революция, интеллигенция. С. 92.

[48] Сафразьян Н.Л. Указ соч. С. 77-78.

[49] Андреев А.Л. Указ. соч.

[50] Осокина Е.А. Указ. соч. С. 103.

[51] Перчёнок Ф.Ф. Указ соч. С. 164.

[52] Волков С.В. Указ. соч. Табл. 9.

[53] Лапко А.Ф., Развитие высшего образования в СССР в период трех первых пятилеток. С. 6.

[54] Сафразьян Н.Л. Указ. соч. С. 43.

[55] ВСНХ (Высший Совет Народного Хозяйства) – высший советский хозяйственный орган со статусом наркомата в 1917 – 1932 г. Учрежден при СНК декретом ВЦИК (Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета) и СНК (Совета Народных Комисаров) в декабре 1917 г. для организации и управления всего народного хозяйства и финансов

 

span style=span style=/spanspan class=